…И как он целует моё запястье, спящей,
Уходя на работу,
И как мы в обнимку встречаем воскресенья
И реже — субботы,
И морщинки в углах его глаз, когда он улыбается,
Как мальчишка,
И как оператор в загсе наводит камеру
Близко-близко:
Объектив захватывает, как большим пальцем
Он поглаживает тыльную сторону моей ладони…
Как всего этого мало, чтобы укрыться от этой боли.

Как я еду в полупустом трамвае,
Из-под тёмных очков слёзы вытираю,
Но они всё текут и текут по шее,
Я пытаюсь осмыслить и всё не верю:
У меня в сумочке его гистохимия
И стерильная спермограмма,
И как час назад из онкодиспансера мама
Не могла разобрать мои всхлипы
В динамике телефона:
«У него саркома, мама, опять саркома».

Как он дома всё по глазам моим понимает.
Знаю: сейчас будет меня прогонять.
«У тебя вся жизнь впереди, давай серьёзно.
Я больной, бесплодный, уходи, пожалуйста, пока не поздно».
Это так очевидно, что мне даже нечего объяснять.
«Дурачина, ты не голодный?»
Он единственный, для кого я могу дышать.

Как мы в той пустой чужой московской квартире,
Где из мебели старый диван да холодильник,
Как мы едим черешню, как ни в чём не бывало,
А у меня перед глазами рентген его лёгких,
Который мама мне показала:
Их словно щупальцами опутал рак.
Я болтаю про что-то, а он слегка улыбается:
«Жук, я же не дурак».
А потом тихо спрашивает:
«Сколько ты по мне будешь плакать?»
И они, солёные, тут же начинают капать,
И каждая ягода – со вкусом ужаса, какую в рот ни положишь.
Я хриплю: «Не смогу без тебя… Не бросай меня, не уходи».
Он прижимает меня к груди.
И твёрдо приказывает: «Сможешь».

Как профессора всегда здороваются с ним за руку,
Останавливаясь в коридорах онкобольницы,
Как мы стоим у перевязочной,
И из его пустой штанины
Капает сукровица
На серые кафельные плитки,
Мы почему-то хохочем и не можем остановиться,
И у постовых медсестёр вытягиваются лица.
Мир просто погаснет без его улыбки,
Слышишь, Боже, не могу,
Ну не могу я его лишиться.

Как я шепчу ему в затылок в лифте,
Что хочу от него ребёнка,
И когда выкатываю на крыльцо коляску,
Разговариваю нарочно громко,
Чтобы не завыть,
И будто не замечаю,
Что он уже четвёртую молча курит...
Моя память вряд ли это забудет,
И я понимаю, что мне с этим жить.

Как мы уже дома после таблеток и перевязок
Любим друг друга так нежно и так яростно,
Будто случится чудо
И во мне появится его частица:
На руках веснушки, лицо с его линиями –
Человека, у которого всё уже вытравлено «химиями»
И который не может после себя мне ничего оставить,
Кроме этого: «Жук, я не мог представить,
Что можно вот так любить».
Это лезвие в горле, как ни старайся, не проглотить,
И я знаю, что если начать кричать,
То уже не остановиться.

Тот счастливый июль – в день один лишь укол трамала –
Врезан в памяти так, чтоб не забывала,
Как он хочет сделать тумбочку в нашу спальню,
Как стоит неловко на одной ноге,
Пилит доски,
И как я держу его сзади за талию,
И как солнечные полоски
Пробиваются сквозь виноград.
Вот в такие мгновения он почти снова рад.
Я прижимаюсь к нему крепче,
Лбом прислоняюсь к его тёплой спине.
Самый лучший мужчина,
Который за что-то достался мне,
И его безоговорочная любовь…

Как я в первый раз нахожу в его рвоте кровь
И как он скептически поднимает бровь,
Когда я говорю, что на КТ у опухоли
Всего три миллиметра роста,
Как пройти на костылях через двор
Для него раньше было просто,
А теперь он сидит на крыльце в коляске,
И как осеннее солнце
Освещает худую маску –
То, что было его лицом.
Я приказываю самой себе улыбаться,
И пока я вроде держусь молодцом.

Как мы покупаем плейстейшен, играем в гонки,
Как он целый вечер возится, чтоб подключить колонки,
Довольный, как пятиклассник,
Как мы слушаем Сэма Смита на полную,
Так, что стёкла дрожат и лопаются перепонки,
Хохоча и забывая на миг о том, что не в нашей власти,
И как басы пробирают нас до костей.

Как он уговаривает меня позвать гостей
И сидит невозмутимо в кресле,
Пока мы обсуждаем свои платья, десерты и женские интересы,
И как потом он скрипит зубами, пока папа
Помогает ему дойти до кровати.
«Ничего, Жук, зато повидались с Катей».

Как мы вызываем ветеринара для их овчарки.
Она своё отжила, и, как ни жалко,
Нам приходится её усыплять.
Он принес её в дом, когда был ещё мальчишкой,
Я прошу его не смотреть,
Для меня это слишком,
Один дротик – и почти мгновенная смерть мозга.
«Жаль, что я не собака, всё было бы просто», –
Замечает он как бы между прочим.
И я знаю, что этой ночью
Он точно не будет спать.

Как он просит папу убрать подальше его боксёрскую грушу.
Тогда, года три назад, он о ней прожужжал все уши
И любовно смотрел на витрину,
Проходя мимо спортмагазина.
Ну а я взяла и его опередила.
Как я стояла с ней в обнимку, полтора метра, одного роста:
Продавец-верзила вынес мне её к дороге,
Чтоб такси поймать было просто,
И как глазел на меня народ.
А я улыбалась во весь рот,
И какой-то мужичок подошёл спросить,
Кому же так повезёт.
Как папа с дедом еле внесли её в дом,
А я вела его следом, закрывая руками глаза, а потом
Затаив дыхание, смотрела,
Как освещается его лицо.
Как он, чтобы не сломать,
Снимал обручальное кольцо,
И я деловито наматывала ему бинты,
А он, вытирая лицо, смеялся: «Тренер, подай воды»,
Как даже в загсе у него были костяшки сбиты…
И как теперь она в гараже забыта.


Как мы покупаем противопролежневый матрас.
И я читаю сообщения от врача с онкофорума
Так, чтоб он не видел моих глаз,
Как массирую его ногу, целую место, где была другая,
Изумляясь, за какие заслуги я, никчёмная, вот такая,
Это – пусть краткое – счастье с ним заслужила.
В сентябре у нас третья годовщина.
Как он будит меня по три раза за ночь, прося укол.
Как врач пишет, чтоб переходили на промедол.

Как мы мечтаем, что поедем в Прагу,
Перед сном разглядывая потолок.
Паука, примостившегося у люстры, называем Гришкой.
«Я так мало пожил с тобой, мало слишком.
Я хотел показать тебе мир, сделать счастливой.
Я придумаю что-нибудь тебе с квартирой…»
Я утыкаюсь ему под мышку.
А потом выхожу из спальни, будто бы попить,
Вцепившись в руку зубами.
Нет, не может этого быть,
Это всё происходит не с нами…

Как наркотиков уже не хватает на два часа.
Как от морфина ему мерещатся звери, люди и голоса.
Дикий озноб и тридцать девять и пять,
Мама выходит из комнаты, чтоб при нём не рыдать,
А он смотрит на меня, не узнаёт
И говорит: «Позови Жука».
Я уже умерла, но ещё не наверняка.
Как с трудом шприц входит в его исколотые предплечья.
Как он стонет полночи, а мне кажется — это длится вечно.

Как он начинает отказываться от еды…
Как я уговариваю его выпить глоток воды…
Как целую то, что осталось от его тела…
Как прошу админа форума закрыть тему.


…Когда все расходятся и я захожу
В опустевший дом,
Мне на плечи опускается тишина весом
В сотню тонн.
С нашей кровати в комнате сняли матрас,
Обнажив деревянный реечный каркас,
Как какого-то странного животного скелет.
Я смотрю в потолок — Гришки тоже нет,
Убежал по каким-то своим паучьим делам.
Я стелю себе на диване.
Нет, не может быть, чтобы это всё случилось с нами,
Почему, Господи, это нам?

Ведь я завтра проснусь и почувствую запах его кожи,
У нас будет девочка или мальчик, может,
Я буду в старости лечить ему спину,
Говорить, что беззубый он даже милый
И получать шлепки, как всегда, по попе…
Мы поездим с ним по Европе,
Я буду вредной старушкой, буду
Действовать ему на нервы,
И обязательно, непременно
Я умру первой.

Мои опухшие веки режет зимний
Утренний свет.
И я делаю первый вдох
Новой жизни,
В которой
Его
Больше
Нет.